Краевед, общественный деятель, медийщик и волонтер Ариф Багиров оставался в родном Северодонецке до последнего, документируя в своих социальных сетях каждый момент российского вторжения в Луганской области и общаясь с представителями СМИ. Когда эвакуация была уже невозможна, а город практически разрушили, Ариф взял велосипед и под обстрелами проехал 70 километров до Бахмута. Сейчас Ариф живет в Киеве, где продолжает заниматься волонтерством и ждет долгожданной Победы, чтобы вернуться и начать восстанавливать регион.
Журналисту "Трибуна" Ариф рассказал о жизни в Северодонецке под обстрелами, эвакуации на велосипеде и жизни в столице.
Когда началось полномасштабное вторжение, ты очень долго не уезжал из Северодонецка. Почему?
Я понимал, что городу нужен. Планировал эвакуироваться, но для себя решил сразу – буду в городе до последнего, пока смогу приносить пользу людям. Честно говоря, я надеялся, что Северодонецк отстоят, и россияне в него не зайдут.
Когда в Северодонецке прекратили работать магазины и аптеки, вместе с другими волонтерами мы развозили лекарства старым людям, ухаживали за животными, которіе остались в заброшенных квартирах, также я помогал культурным учреждениям города эвакуировать коллекцию музея Владимира Сосюры, археологические находки из Восточноукраинского национального университета, картины художника Бориса Романова.
В то время я был, можно сказать, дежурным по Северодонецку: подписчики твиттера и друзья в фейсбуке просили меня узнать, живі ли их родственники, в каком состоянии город, как быстро продвигаются оккупанты и как передать гуманитарку.
Я почти не спускался в укрытие, ночевал в своей квартире. За все время ходил в подвал несколько раз, когда русские военные прицельно били по центру города. Там и без меня было много людей – я не хотел занимать место.
Не страшно было жить в таких условиях?
Не могу сказать, что прям страшно, но беспокойно. С первых дней полномасштабного вторжения Северодонецк был одним из тех городов, которые подвергались российским обстрелам. Артиллерийские удары наносились по аэродрому в окрестностях города, по продуктовым складам, автозаправкам и жилым кварталам. Это был неупорядоченный обстрел. Никто, конечно, не бил по военным объектам, как обещал Путин, потому что военных объектов в Северодонецке не было. Первыми попали под удар именно спальные районы города.
В начале марта русские военные обстреляли и центральные улицы Северодонецка. В это время взрывной волной выбило стекла в доме, где я жил. После этого случая я отправил отца из города, но сам остался и прожил под обстрелами еще три месяца.
На самом деле, в моем квартале все дома пострадали от попадания российских снарядов. Да и в городе немного зданий, в которые не было бы попадания.
Весной 2022 года в твиттере ты как-то писал, что собственными глазами видел, как разлетается снаряд недалеко от сквера Гоголя. Расскажи об этом случае.
Да, я увидел это с балкона, боковым зрением. Спинным мозгом я почувствовал, что нужно забегать в квартиру. Прямо на балконе я упал и принялся ползти в безопасный, на мой взгляд, уголок квартиры. Первый раз меня трясло, но потом я еще много раз видел, как взрываются снаряды, так что я, можно сказать, привык к этому.
Когда ты понял, что пора эвакуироваться?
С самого начала я планировал, что ехать буду именно на велосипеде. Окончательное решение покинуть Северодонецк я принял во второй половине мая, потому что уже не видел смысла оставаться в городе. В то время связи в Северодонецке уже не было, поэтому полноценно контактировать и помогать людям я не мог. Еще одним знаком для меня было то, что в день выезда попало в квартиру подо мной, дома произошло небольшое землетрясение. А когда уже ехал из Северодонецка – то прилетело еще в соседнюю квартиру справа.
К моменту, когда я уезжал, уже неделю или даже больше, слышал каждый день, как идут бои в городе. Все ближе и ближе громко стреляли пулеметы и автоматы. Эвакуационный транспорт из города уже не ездил, военной администрации в Северодонецке уже тоже не было, поэтому 21 мая я на велосипеде пересек линию зоны активных боевых действий, преодолев около 70 километров до Бахмута.
Я ехал по трассе, когда на ней уже были сражения. Я не знал об этом, потому что несколько дней доступа в интернет не было. Понимал, что если один снаряд упадет близко, то, скорее всего, россияне туда больше не будут целиться. Используя такую тактику, я добрался до Бахмута невредимым.
Еду, смотрю, на дороге все разбито, много заброшенных, сгоревших автомобилей, обломки на каждом шагу. Слава Богу, не было трупов – но можно было сказать, что там погибли люди. Избегать российских военных самолетов было легче, поскольку я слышал, как они лятет издалека. В эти моменты я останавливался, находил ров, в котором лежал, пока они не пролетят. Это было мое самое безумное велосипедное путешествие, поэтому я вздохнул с облегчением, когда наконец добрался до Бахмута, который контролировали украинские силы. Я преодолевал такие расстояния много раз раньше, но не при таких обстоятельствах. В Бахмуте мне помогли спасатели из Северодонецка, я пробыл в городе ночь, оставил велосипед и отправился дальше – сначала в Днепр, а затем в Киев.
Что-то получилось увезти из домашних вещей?
Кроме небольшого узла одежды, которая влезла в рюкзак, я вывез с собой только немалый багаж свидетельств о стихийных кладбищах, смерти на улицах города, о жизни среди обстрелов. Впоследствии я узнал, что моя квартира полностью сгорела, поэтому оттуда я уже ничего не заберу.
Но для меня Северодонецк – это не просто квартира, из которой взял и уехал. Для меня Северодонецк – мой родной город, это, в каком-то смысле, мой отец.
Почему ты решил остановиться в Киеве?
У меня в городе живут родители, которых я отправил в Киев еще в начале вторжения, у меня здесь сестра, много знакомых. К тому же, в Киеве было проще общаться с журналистами, с которыми я делился тем, что видел в Северодонецке.
Чем занимаешься сейчас в столице?
Продолжаю заниматься волонтерством, помогаю людям, чем могу, консультирую, подсказываю, координирую работу. Киев я рассматриваю как промежуточный пункт, врастать сюда корнями я не планирую.
То есть, ты планируешь возвращаться домой?
Конечно, буду возвращаться. Я хочу продолжить заниматься тем, чем раньше в своем родном регионе.
Я один из последних уехал из города, и планирую вернуться первым. Когда военная администрация позволит ехать в Северодонецк журналистам, тогда поеду и я. Но не стоит на меня равняться. Не рекомендовал бы всем сразу ехать туда, в городе были военные действия, там все разрушено. Я могу обойтись минимумом, а многие – нет.
По-твоему, как после Победы нужно привлекать людей вернуться на Луганщину и как развивать регион?
Я сейчас много об этом думаю. Решение о старте активного развития региона, по-моему, должно быть принято на государственном уровне. Должна быть принята программа, которая облегчит ведение бизнеса, нужно уменьшить налоги, упростить миграционное законодательство. Тогда люди захотят жить и развивать регион. Для этого требуются радикальные меры. Но сейчас я не вижу перпективы для того, чтобы люди возвращались. Но пока не время. Идей лично у меня много. И если мыслить положительно, то хочется все реализовать, но иногда у меня появляются мысли, что ничего хорошего там не будет. Завлекать людей нужно не идеями. Для возрождения нужны деньги. Я вообще считаю, что если после Победы Украина продолжит ту же экономическую и социальную политику, которая была до войны, мало людей вообще захотят жить в стране.
