27 января – Международный день памяти жертв Холокоста, массового уничтожения нацистами еврейского населения Европы (в примерном переводе с греческого это слово означает «всесожжение», катастрофа). В этот день в 1945 году Советская Армия освободила крупнейший нацистский лагерь смерти Освенцим (Аушвиц). Систематическим преследованиям и уничтожению в Германии и на захваченных ею территориях в 1933-1945 годах подверглись 60 процентов еврейского населения Европы. Летом 1942 года Луганскую область оккупировали немецкие войска. Почти сразу же в Луганске (тогда Ворошиловграде) начались расстрелы мирных жителей. Большинство погибших были евреи из Луганска и других городов области.
Услышав о расстрелах, семидесятилетняя вдова Тема Браиловская написала письмо своим детям, уехавшим в эвакуацию: «Дорогие мои сыны, не знаю, что меня ожидает, сегодня каждую минуту жду повестку. Может, это мое предсмертное письмо к вам, если кто после войны приедет в Луганск, я оставляю письмо Серадским для вас... они ко мне были очень добры, в особенности сама Серадская, а то, пожалуй, прежде времени погибла бы, а теперь пишу, что я оставила из вещей, прежде всего, часы и три ложечки, все серебряные, потом пальто, две мои платьи – кашемировое и из искусственного шелка, пусть будет моим внучкам... две простыни, это все новое, остальное все подержанное... И еще много кое-что, пуд жита, муку и крупу, две пачки табаку – все это я отдала на хранение Серадским. Если приедет кто, то прошу им быть благодарным, и когда получите все, поделитесь по-хорошему... прощайте, милые дорогие сыны, зажгите иногда свечку за меня...»
О событиях 1942 года вспоминает Наум Нагинский. «Я родился 29 марта 1930 года в городе Ромны Сумской области в семье рабочего-стекольщика. В 1934 году наша семья переехала в Донбасс, в город Ворошиловград (ныне Луганск) Донецкой области. После начала войны большая часть Донбасса была оккупирована, но наш город эта участь временно обошла. Мы даже продолжали учиться в школе, а отец, будучи инвалидом, был освобожден от призыва в армию и работал на заводе. Многие соседи эвакуировались: евреи, коммунисты, ответственные работники. Мои родители знали, что в первую мировую войну немцы евреев не трогали, кроме того, не хотелось бросать хозяйство – так что решили оставаться на месте.17 июля 1942 года в город вступили оккупационные войска. В одном из первых объявлений говорилось: «Жиды лишаются всех прав: гражданских, имущественных и других. Все жиды, независимо от возраста, обязаны носить нарукавные повязки с вышитой на них шестиконечной звездой». Одновременно начался грабеж. Немцы понесли из домов картины в рамах, ковры, другие ценные вещи. Приступили к грабежу и жители. Входят бесцеремонно в дом, забираются в шкафы, лезут на чердак, в сарай, хватают все, что подвернется под руку. Наш «тихий» сосед-алкоголик Севастьянов заимел большую тележку и ежедневно выезжал по утрам с сыном на «охоту» (так мы называли между собой их выезды). Они срывали наскоро забитые досками двери и окна оставленных домов, вытаскивали все ценное – мебель, одежду, обувь, посуду и увозили к себе.
Другие объявления гласили, что «все жиды, начиная с тринадцатилетнего возраста, привлекаются к обязательному физическому труду». Мама уверяла конвоира, что мне еще нет 13, но он заставил и меня идти со всеми на биржу. Мне и соседской девочке Шуре Диваковой поручили привозить в бочке из центра города воду. Бочка была привязана к телеге, а в телегу впрягались вместо лошади мы. И вот так ехали несколько километров.
Однажды Шура сказала мне, что на бывшем аэродроме стоит воинская часть и из ее столовой выбрасывают в мусорный бак обглоданные кости, которые можно еще, если их отмыть, есть. Правда, по некоторым уже ползали черви, но выбора у нас не было, и мы начали туда ходить – до тех пор, пока не прогнал немецкий часовой.
Водили евреев на работы строем, при этом им запрещалось ходить по тротуарам – только по булыжной мостовой. Вот идет такой «строй» из стариков, старушек и детей, а параллельно ему – «простые» горожане, не евреи. Проезжая с бочкой воды, мы слышим одно оскорбление за другим. «Ишь, жидовская морда, да еще в пенсне, на каблучках вышагивает. Хватит пить нашу кровь христианскую». «Это они распяли нашего Христа, надо их самих распять...» И так далее.
Но был свидетелем и обратных случаев. Ведут голодных бедных стариков на тяжелые работы. Подскакивает, к примеру, к колонне евреев-стариков одна женщина. «Да это доктор из нашей поликлиники. Она спасла жизнь моему сыну. Циля Рафаэловна, вы, наверное, сегодня еще ничего не ели». И протягивает, несмотря на запрет конвоя, кусочек хлеба. Куда их ведут? Вчера они мыли в тюрьме «параши», позавчера разбирали завалы из разрушенных домов, а сегодня или завтра, вполне возможно, погрузят всех на машины и отправят за город, в Иванищев Яр или Острую Могилу, где регулярно проводятся расстрельные акции. Об этих расстрелах нам рассказала бабушка моей соученицы Левиной. Почти ежедневно в район Яра и Острой Могилы пригоняют или привозят на машинах от пятидесяти до ста евреев разного возраста – от стариков до младенцев. Их подводят к заранее вырытым ямам, заставляют раздеться догола и сложить аккуратно одежду. Потом всю эту одежду поджигают, а людей расстреливают – они падают прямо в яму. Бульдозеры сталкивают не упавших в яму еще живых людей, заваливают их землей. Потом машины несколько раз проезжают по этой груде еще кричащих и стонущих людей».
Лейтенант 31-й мотострелковой дивизии Борис Ефимович Менис в декабре 1942 года в боях за Красновку Донецкой области был тяжело ранен и остался на поле боя. Немцы добивали раненых. Он очнулся в момент, когда над ним встали двое. Немец скомандовал: «Ауфштейн!» – «Встать!» Несколько пленных, бойцы его роты, поддержали лейтенанта и помогли ему идти. Раненых отвели в деревенскую школу, в которой находился госпиталь. Туда приходили местные девушки, приносили еду, помогали раненым. Однажды, опасаясь, что при проверке могут обнаружить, что он еврей, Менис обратился к одной из девушек, 18-летней Тамаре Баранцевой: «Спаси меня». Ночью Тамара с подругой пришли в госпиталь, переодели Мениса в женское платье, сказали охраннику, что ведут родственницу, для пущей уверенности дали охраннику бутылку водки, и он пропустил их за ворота госпиталя. Из деревни его вывезли в Луганск. Тамара прятала Мениса, ухаживала за ним, а когда в город вошли части Красной Армии, его взяли в эвакогоспиталь. После выздоровления – вновь ушел на фронт и дошел до Берлина.
Но было и другое. Курсант танкового Харьковского училища Абрам Кривонос был направлен в действующую армию, в 1942 году попал в плен, бежал, скрывался у своего отца в городе Сватово. Кривоноса выдала дальняя родственница, Вера Канцедалова. Его арестовали, а затем расстреляли.
Вера Канцедалова, тетка Абрама, была женой Моисея Кривоноса, находившегося в действующей армии. По ее доносу в Гестапо вместе с Абрамом Кривоносом - были арестованы и два брата ее мужа:
Лев Кривонос (отец Абрама) и Василий (Давид) Кривонос (участник Японской войны, 1-й Мировой, Гражданской и партизанского движения). Все трое были расстреляны. После освобождения Сватово в 1943 году Канцедалова была арестована и осуждена на... 10 лет. Умерла в своей постели».
Для связи с автором в Facebook перейдите по ссылке.
