Дмитрий Андрощук на фронте еще с 2015 года. Он помогал с эвакуацией и работал в госпитале хирургом. С началом полномасштабного вторжения стал членом добровольческого батальона «Госпитальеры». В настоящее время мужчина работает военным сосудистым хирургом в рядах ВСУ.
Он рассказал Трибуну об опыте работы на майдане, о спасенных жизнях на передовой и как ему удается выдерживать эмоциональное давление во время войны.
– Почему вы выбрали именно профессию врача?
– Я сначала думал между полицейским, пожарным и врачом. Всегда хотелось быть своеобразным супергероем, спасающий людей. В 13 лет как-то случилось, что я попал надолго в больницу, и именно тогда проникся медициной. После девятого класса поступил в медицинский колледж для того, чтобы понять: моя это профессия или нет. Поняв, что это все-таки мое призвание, пошел в университет. Я с самого начала хотел быть нейрохирургом, но когда пришла война, решил изменить направление на сосудистую хирургию, чтобы помогать военным.
– Расскажите о событиях на майдане 2013 года, какая была Ваша роль?
– Я был отчаянным борцом за безвиз и против того, что мне не дают свободно поехать туда, куда я хочу. Вот несколько строк из моих заметок революционера, в которых я описал события тех времен:
Все началось с того, что я, как студенческий лидер, вывел на Тернопольскую площадь тысячи студентов. Через студенческие группы я распространил призыв протеста, что мы должны заявить о своем праве выбирать будущее. В тот день, 2 декабря, я ожидал увидеть максимум сотню-двух человек. Но ведь никак не многотысячную армия студентов-медиков.
Так много студентом за раз наша академия не собирала даже после неудачных экзаменов.
После этого был создан комитет студентов, группа «Двигатель ТГМУ», организованы отправки медиков в Киев, а организаторов начали вызывать на допросы в прокуратуру, что расставило все точки.
Потом были мои поездки в Киев, огонь, ранение, кровь и совсем другая жизнь для меня и для всех наших молодых активистов. Хотя, чего врать… для всей страны.
В Киев я приезжал в моменты самых горячих точек, пытался оказывать максимальную помощь, помню, как на операционный стол мне принесли Михаила Жизневского – одного из первых, кого убили на майдане.
Свободное от работы время я был медиком 15-й штурмовой сотни, которая была уничтожена и расформирована после событий в Мариинском парке. Тогда 15 сотня приняла на себя наибольший удар. Собственно, я выжил в тот день только потому, что на мне был настоящий бронежилет, остановивший пулю.
- Какой в Украине был уровень домедицинской помощи в те времена?
– Оказывая медицинскую помощь людям на площади в Киеве, я понял, что у нас очень низкий уровень военно-полевой хирургии, и в целом мы находимся очень далеко от мировых стандартов. На самом деле, любое понятие домедицинской помощи, которое мы сейчас часто слышим вокруг, в медицинских университетах появилось только в 2015 году, то есть даже врачи не знали, что делать с раненым в госпиталь, и это большой прокол в нашем образовании. Я понял, что это то, в чем мы должны развиваться. Я со своими коллегами начал проводить курсы медицинской помощи для всех желающих.
– Чем вы занимались, когда началось полномасштабное вторжение?
–Я занимался координацией медицинских служб и эвакуацией на Киевском направлении. Было развернуто четыре стабилизационных пункта, которые через себя пропускали всех тяжелых раненых. Благодаря этим пунктам мы втрое снизили смертность военных, и я считаю это своим достижением. Я собрал лучший экипаж ”Госпитальеров” и мы выехали на восток. Сначала это был Угледар, а затем – Бахмут.
Впоследствии я понял, что мне нужно мобилизовываться в ВСУ, чтобы быть максимально эффективным как хирург. Ибо, будучи волонтером или добровольцем, я не мог принимать полномочия. Сейчас я уже восемь месяцев курирую на одном из горячих направлений на востоке, и, соответственно, принимаю веские решения в моментах эвакуации или оказания медицинской помощи тяжелым раненым.
Я всегда пытался лезть туда, где больше работы и где тяжелее, а сейчас я хочу быть максимально эффективным, чтобы приблизить победу.
Как удается психологически выдерживать все, что с вами происходит на фронте?
– А кто сказал, что мы выдерживаем? (Смеется). Выдерживать это невозможно, если не отстраняться от всего этого. Мы всовываем себя в такой эмоциональный кокон черного юмора со смесью какой-то отстраненности. Таким образом можем все нормально переносить. Самое главное в нашем случае – не воспринимать близко к себе человеческие судьбы, потому что ты начинаешь пропускать через себя истории каждого пациента, поэтому нужно просто выполнять свою работу сухо и хладнокровно.
Все мы, медики, приходим на работу такие эмпатичные, переживая за каждого человека, но только у тебя появится определенное количество печальных случаев – ты эмоционально начинаешь выгорать и меняешь свой подход к ситуации.
Конечно, не всем это удается. Когда был набор медиков в ''Госпитальеры'', некоторые избранные очень терялись в моменты обстрелов и боялись выйти на помощь раненым из-за страха, который по ним прилетит. Также была анестезистка с опытом 15 лет. Когда мы были в Бахмуте, сказала нам, что едет домой, потому что не выдерживает и не может дальше работать. Это было очень неответственно, потому что она подвела свою команду, которая осталась без медсестры.
Лично я решил себе, что каждая смерть в моей практике не должна пройти даром. Каждый случай я анализирую и делаю выводы, чтобы не допустить повторных ошибок. Чаще всего трагические случаи происходят из-за непонимания, как поступать при определенных ранениях.
-У вас есть психологи, которые могли бы психологически помочь?
К сожалению нет. У нас с этим ужасная проблема. В целом, на фронте нет никакой службы, работающей в этом направлении. Психологи нам невероятно необходимы в армии, чтобы они были в каждом подразделении. То, что таких специалистов нет, очень сказывается на эмоциональном состоянии персонала: у людей происходит выгорание и снижается работоспособность и мотивация.
– Военные часто выражают слова благодарности за спасенную жизнь?
Такое бывает очень редко. Они почему-то это воспринимают как данность. И фидбеки не часто получаю. Я не скажу, что их вообще нет, но чаще воины благодарны человеку, который вытащил их из боя, чем тому хирургу, который прооперировал и спас жизнь.
Обидно, когда ты сделал ювелирную работу, сохранил человеку руку, а на следующем этапе через неделю ему не сделали никакой перевязки, из-за чего рука загнила и сейчас будут отрезать по локоть.
Еще был такой пациент, которому все говорили, что надо отрезать руку, но мы с травматологом решили сберечь руку, и это у нас удалось. Через четыре месяца человек написал мне спасенной рукой сообщение благодарности. Это было круто и очень приятно.
– Чем занимаетесь в свободное от работы время?
Общаюсь с журналистками(смеется). Когда нет раненых – читаю книги, сейчас стал чаще смотреть фильмы, сплю. Свободного времени не так много, как кажется. Здесь нет дежурств, нету смен, мы работаем 24/7. Кроме работы хирургом, я еще занимаюсь вопросами координации, эвакуации движения раненых и логистики. Когда приезжаю домой, снимаю с себя военную форму и прячу ее далеко в шкаф, чтобы жить нормальной жизнью.
