Брайан Милаковский - коренной американец, который всю жизнь интересовался экологией, а именно исследованием лесов. В 2015 году мужчина переехал в Северодонецк, где изучал ландшафты города и области. Сегодня он занимается волонтерством, помогает гражданским и военным Украины, а также освещает события войны для зарубежной аудитории.
ТРИБУНу Брайан рассказал о вреде, который наносит война природе Донбасса, и спрогнозировал, сколько лет нужно для ее полного восстановления
- Когда и почему вы переехали в Украину? Почему выбрали именно Луганскую область?
- Я начал работать в Украине с 2009 года через программу "Fulbright" в Национальном университете биоресурсов и природопользования в Киеве. Работа длилась только один год, но за это время я успел побывать во многих уголках Украины и по-настоящему полюбил ее. Но потом я переехал в Россию, на Дальний Восток, там работал почти 6 лет. С каждым днем все больше думал о событиях на Донбассе и решил, что хочу видеть их собственными глазами, чтобы полностью понять правдивость новостей, которые читаю, и пережить эти ситуации вместе с его жителями. Я не целенаправленно выбрал Луганщину, а просто искал общественную организацию, в которой смог бы волонтерить. Впоследствии нашел "7 Линию", когда они еще работали на проспекте Химиков в Северодонецке, на месте ресторана "Сулико", с ними и начал воплощение своей цели. Также работал в организации "Mercy Corps", занимающейся оказанием помощи людям, которые находятся в трудном положении. Вскоре я быстро понял, что Луганщина - это очень интересный и важный регион, никогда не думал переехать в другое место.
- Долгое время вы жили в Северодонецке. Каким вам запомнился город?
- Первые впечатления были ужасными. Март, дождь, серость, старые дома. Мост через Боровую еще не ремонтировали, меня забрали с поезда из Рубежного, откуда мы ехали по полям в город. Поначалу в Северодонецке возникало только одно чувство - раздражение. Люди открыто ссорились на тему войны, я слушал все эти мысли просто идя по улице. Было страшно, но очень интересно. Впоследствии мне понравился город, а больше всего - ландшафт вокруг него. По образованию я лесник и чувствую место через его природу. Если бы не было Северского Донца и его лесов, боров в Кременной, реки Айдар и других замечательных мест, я наверное не остался бы на Луганщине на 6 лет. Мы с женой уже купили и начали ремонтировать квартиру, потому что были готовы остаться жить в Северодонецке навсегда.
За все время жизни в городе я наблюдал, как он развивался и улучшался. Это было невозможно не видеть. Качество услуг стало намного лучше: еда, дороги, парки, продукты, рынок. Помню, как ходил по улицам с дочкой, смотрел на заброшенные дома и думал: "А какой отремонтируют следующим?", "Кто его купит?", "Какие люди будут в них жить?" А через несколько месяцев весь мир увидел, как россияне все это разрушили.
- С 2015 года вы работали над экономическим восстановлением востока Украины. В чем конкретно заключалась ваша работа?
- Сначала я администрировал программу малых грантов в организации "Mercy Corps", 500 долларов на человека. И в процессе работы много узнал об экономике малых городов и сельских районов Луганщины. Потом это очень помогло мне, когда появилась возможность работать в программе, где мы оказывали помощь бизнесу в более значимых суммах.
Часть малых грантов люди потратили просто на собственные незначительные потребности - это неизбежно, мы понимаем. Часть потратили на микро-бизнес, который не удался. Хорошо, что хоть попробовали! А очень много людей вложили эти деньги в самозанятость, и потом заработали для себя и семьи гораздо больше, чем мы могли представить. Например, один пчеловод в Станице Луганской потратил наши 500 долларов на киоск, который открыл в центре города, и 8 лет успешно торговал медом из этой точки. Я считаю, что это прекрасная инвестиция. Врач ВПЛ в Новопскове купила часть нужного ей оборудования, чтобы открыть частный кабинет. Столько было таких примеров - не сосчитать!
Со временем наш донор перешел от такого вида помощи к гораздо более весомым грантам. В работе проекта от агентства федерального правительства США "USAID", экономической поддержки восточной Украины, мы выдали гранты на десятки, а иногда сотни тысяч долларов, для поднятия малого и среднего бизнеса. Заводы в Северодонецке и Рубежном, IT в Краматорске, кооператив тепличников в Станице Луганской, агропереработки, производители биотоплива - было много направлений. Также задействовали вузы, громады, которые хотели способствовать экономическому росту. Мы всегда искали возможности и всяческими способами поддерживали их развитие.
- Как вы считаете, был ли у Луганщины потенциал к развитию?
- Конечно! Реальный, не очень больших масштабов, но вполне реализованный потенциал. Было много отраслей, над которыми можно работать, ведь был живой сектор средних промышленных предприятий. Не старые гиганты, как Азот или НПЗ, а малые заводы во всех промзонах, которые более гибкие и ловкие. Например: ТАНА и СВОД в Северодонецке, АГК Украина, Рубежанская чулочная, Микрохим в Рубежном - и это только малая часть. А еще сколько таких на соседней Донетчине: в Краматорске, в Дружковке, в Мариуполе! Прекрасный показатель живого потенциала таких предприятий это то, что почти все, с кем мы работали, теперь переместились и снова запустили работу после разрушения городов Донбасса, и мы продолжаем сотрудничество с ними. Промышленность отнюдь не была мертвой - это только точка роста.
В сельских районах было немного сложнее, но способность к развитию была. Чтобы заработать - надо было найти нишу, и не каждый микро-фермер был на это готов. Одним из самых ярких наших проектов был фестиваль "Local Farmer Fest" в Мариуполе и Бердянске. Мы пригласили крафтовых производителей колбасы, сыра, меда, консервов, улиток, травяного чая и тому подобное. Месяцами помогали им создать и развить онлайн-маркетинг, после чего рекламировали фестивали, которые хотели провести. Пришло много людей - и за несколько дней купили эти продукты на сотни тысяч долларов. А потом стали клиентами тех же крафтовиков, с которыми мы работаем и сейчас. Очень хорошо, что они продолжают развивать украинскую сельскую экономику.
- Расскажите о своем 24 февраля? Какие у вас были первые мысли? Или вы вообще вырили, что может начаться новая фаза войны?
- В середине января мы с семьей уехали из Северодонецка во Львов в связи с постоянными предупреждениями от Госдепа о российском вторжении. Но после безумных выступлений Путина я постоянно думал о начале новой фазы войны. Понял, что уничтожение Украины стало для него идеей-фикс, это патологическая ненависть. Поэтому в 5 часов утра 24 февраля было только ужасное ощущение, что не произошло чуда - россияне реально это делают с украинскими землями. Не скрою: я из тех, которые верили, что российская армия была просто слишком большой и экипированной, что Украина не сможет долго сопротивляться. Но сейчас я не понимаю, как за столько лет жизни на Донбассе, когда я видел, как ужасно работает российское государство, мог слепо верить, что в российской армии все иначе. Но также не знал, насколько эффективно работают ВСУ по сравнению со многими другими государственными органами в Украине. Это такая мощь, на самом деле! Удивляют каждый день, просто бесконечно.
До 2022 года я не верил, что Россия может начать вторжение "по сирийской модели" в Украину. Они постоянно говорили, что это их исконная земля, их блудный ребенок... Я думал, они хоть как-то будут пытаться беречь "трофей" - но нет.
- Как боевые действия повлияли на экологию востока Украины и Луганщины в частности? Оккупанты сейчас продолжают активно вырубать леса на Кременщине и под Северодонецком. Какие последствия это будет иметь для городов, учитывая то, что искусственный лес был высажен там не для красоты, а учитывая местный климат?
- В 2022 году было много пожаров в результате обстрелов. Сгорели последние леса на восточной окраине Северодонецка, также вокруг Рубежного, Старой Краснянки, Трехизбенки, Лимана, Святогорска и Изюма. Это можно сравнить по масштабу и последствиям с катастрофой в 2020 году на Луганщине или события вокруг Станицы Луганской в 2014 году. Во время полномасштабного вторжения массовые обстрелы способны превратить ландшафт в сплошные глубокие воронки и ломать деревья на спички. Сейчас это происходит в середине Кременского леса, который начинает походить на французский город Верден во время Первой мировой войны.
Больше всего я беспокоюсь об экологии на территориях, где обстрелы носят массовый характер. Например, в меловых степях вокруг Белогоровки и Серебрянки. Такое ощущение, что там есть воронка на каждом квадратном метре. Мы плохо понимаем химический состав этих снарядов, которые остаются в почве и текут в реки. Степь на мели - очень хрупкое растительное сообщество, не знаю сколько лет нужно, чтобы восстановиться. Там была большая популяция сурков. Тоже неизвестно, пережили ли они этот ад.
Разрушение сосновых лесов Луганщины - это больше трагедия для лесного хозяйства, чем для экологии. После пожаров и обстрелов выживших деревьев мы получаем большой "стрессовый" урожай шишек и "самосева" сосны. Подобное случилось в 2014 году в Станице Луганской, когда 10 000 га сгорели, а после - деревья прекрасно восстановились самостоятельно. Лиственные, такие как дуб, береза, осина, ольха и другие вернутся к жизни без помощи человека.
- Насколько трудно будет и сколько времени, по вашему мнению, нужно для того, чтобы избавиться от разрушительных последствий для экологии, которые вызвали боевые действия?
- Если вопрос в том, сколько лет нужно, чтобы вернуть те леса, которые мы все помним вокруг Северодонецка и Рубежного, скажу - 50 лет. Но на самом деле в таком виде мы их больше не увидим на Луганщине. Не везде будут сомкнутые леса, где-то может быть как "саванна" с отдельными большими деревьями среди степи, местами будет больше лиственных пород. Если вопрос в том, сколько лет нужно "закрыть" пески, которые открылись после лесных пожаров, - это зависит от хода естественного восстановления. Я думаю, что местами, где гари граничат с живым лесом, это восстановление будет достаточно быстрым. А внутри больших разрушений, как между Смоляниновым и Муратовым, процесс будет идти медленно. В таких местах создание лесных культур было бы очень кстати. Но будет ли такая возможность после освобождения - сказать сложно.
- Вы много пишете в западных СМИ о войне в Украине и ее последствиях. Насколько аудитория интересуется ситуацией и не упал ли интерес к происходящему спустя полтора года после начала полномасштабного вторжения? Какую обратную связь вы получаете?
- Интерес был огромный в начале полномасштабного вторжения, когда люди поняли, что украинцы не собираются сдаваться и насколько варварски Россия готова воевать. Американцы быстро теряют интерес к зарубежным событиям, но это не произошло в случае с Украиной. Может, внимание не такое, как весной 2022 года, но когда я пишу о войне, всегда получаю большой отклик и бурную дискуссию.
Подавляющее большинство американцев искренне поддерживают Украину. Часто мне задают вопрос: "Какой будет конец этой войны"? Я и сам думаю об этом постоянно, хотел бы понять. До полной военной победы еще далеко, а разрушений все больше и больше. Но идея переговоров и возвращение к линии 24 февраля выглядят нереальными. Возможно, "заморозка" конфликта... Мне очень сложно нарисовать реальные сценарии, когда об этом спрашивают.
- Также вы начали волонтерить: помогать ВСУ и людям, которые вывозят украинцев из опасных территорий. Можете немножко рассказать об этом направлении и своей мотивации?
- Из собственного опыта в секторе гуманитарной помощи я понял, что международные организации не сразу придут на помощь, когда начинается беда. Сначала они должны изучить, организовать, нанять людей, а это занимает много времени. А самое критическое время, когда нужно действовать быстро, - это когда начинаются обстрелы и людей нужно эвакуировать. Я знал многих волонтеров еще с 2015 года, таких как Дмитрия и Михаила Мишенина из Славянска, Александра Решетника, он же "Циничный капеллан." Я видел в фейсбуке, что они начали заниматься эвакуацией с первых дней полномасштабного вторжения. После этого и я начал собирать деньги для помощи жителям из зоны боевых действий. За полтора года люди пожертвовали около 185 000 долларов. Также я начал делать сборы для ВСУ, ТРО, пограничников, а передавал в основном через Романа Власенко из райадминистрации. Поток донатов намного уменьшился, но хватает, чтобы хоть раз в месяц покупать необходимые вещи для бойцов.
- Где вы сейчас живете и планируете ли вернуться в Украину и на Луганщину, в частности, после ее деоккупации?
- Мы сейчас находимся в Латвии, город Юрмала. Я очень хочу вернуться на Луганщину после деоккупации, участвовать в программах восстановления экономики и природных экосистем. Не знаю, будем ли мы жить в Северодонецке, потому что он уже не тот уютный, живой город, как мы его помним, но возможно, его восстановление будет очень быстрым, как и развитие в 2015-2022 годах. Но я точно этого хочу!
Читайте также: Старобельчанка Анастасия Литашова: о работе в библиотеке и желании изменить мировоззрение людей
