Мария Сова уже шестнадцать лет не выпускает фотоаппарат из рук — снимает свадьбы, искренние портреты людей и чужую боль. В 2022 году она лишилась собственного дома в Рубежном, который купила чуть меньше чем за год до этого, а вместе с ним — земли, огорода и планов на счастливое будущее. Сейчас она живёт в Днепре, ездит фотографировать в Киев, Львов и Одессу, снимает истории любви и утрат. О войне говорит сдержанно и по существу: вспоминает не обстрелы, уничтожившие её дом, а дорогу навстречу фронту, по которой пришлось везти родных.
Глина и мыльница
Мария родом из Северскодонецка. Ей тридцать три года, она фотограф и художница. Сейчас она живет в Днепре, и с этим городом у нее особые отношения. Сюда она поступила сразу после школы в 2010 году, прожила и училась до 2016 года, затем вернулась в Северскодонецк, а сейчас снова здесь. В общей сложности в Днепре она прожила уже десять лет.
Рисовать она начала раньше, чем читать. И именно это первой заметила мама.
“Я рисовала с самого детства, просто для себя. Это было первое, чем хотелось заниматься в свободную минуту. Помню, как мама учила меня рисовать каких-то героинь мультфильмов или сказок. Теперь, когда у меня уже есть опыт, понимаю, насколько простыми и на самом деле важными были те уроки. А когда она увидела, что я постоянно сижу с карандашом, предложила пойти в художественную школу. Мне было девять, и я согласилась, потому что показалось, что это что-то новое и классное. Хотя на самом деле до конца не понимала, что это такое”, — рассказывает Мария.
Поступить туда можно было только сдав вступительный экзамен прямо в помещении художественной школы.
“У меня был рисунок карандашом — кувшин с грибочком, я до сих пор его помню. Нужно было передать все светотени, весь объём этих предметов. Когда на доске вывешивали результаты экзамена, это было очень волнительно. Вся семья переживала, даже бабушка пришла поддержать. И заплакала, когда увидела, что меня зачислили”, — говорит Мария.
Именно тогда, во время поступления, она оказалась в одном классе с девушкой Аней, дружба с которой продолжается до сих пор.
“До сих пор мы очень хорошо дружим. Это уже, Боже мой, двадцать четыре года. Она тоже пошла в творчество: стала портнихой, у неё собственное ателье в Киеве”, — рассказывает Мария.
Пять лет в художественной школе, и больше всего она любила лепку из глины, хотя материала постоянно не хватало.
“Мне очень нравилась работа с глиной, хотя уроки по ней проводились редко. У нас почему-то был дефицит глины, как ни странно для наших краёв. Но всё равно любила. Помню, как даже выступала на конкурсах. Однажды я отправила свои глиняные работы, и мне дали возможность представить их в Донецке. И в основном эти конкурсы проводились на тему Второй мировой войны, странная ситуация для детских работ”, — вспоминает Мария.
А потом в семье появился фотоаппарат.
“Фотография занимает место в моей жизни уже шестнадцать лет. Всё началось с фотоаппарата-мыльницы, который папа подарил маме. Я время от времени брала его: сначала фотографировала природу, котиков, бабочек и цветы. Потом стала носить фотоаппарат в школу, снимать различные мероприятия и устраивать одноклассницам и подругам небольшие фотосессии”, — рассказывает Мария.
“Это было возле нашего городского театра, который тогда еще стоял заброшенным. Напротив находился заброшенный фонтан, и мы с подругами сделали эти места своим маршрутом для съемок: фотографировались у фонтана, на стадионе. Брали с собой сумки с одеждой, переодевались, добавляли драматизма и романтики. Это была моя первая настоящая съемка, и девочки отблагодарили меня шоколадкой. Было очень приятно. Кстати, мы до сих пор дружим”, — говорит Мария.
Тогда же она открыла для себя обработку фотографий.
“Я сразу скачала Фотошоп и начала делать из фотографий черно-белые. На тот момент для меня это было настоящим достижением, вау-эффектом”, — вспоминает она.
В 2010 году Мария поступила в вуз в Днепре. Переехала без фотоаппарата, и первые годы, с 2010 по 2011-й, вообще не снимала: технически не на что было. Специальность — логистику — она выбирала не из творческих соображений, а из прагматических. Еще рассматривала бухгалтерский учет.
“Мама сказала: выбирай не город, где будешь учиться, не бюджет или контракт, а саму профессию. Я выбрала логистику, потому что всегда интересовалась автомобилями, хотела иметь собственную машину и водить. Профессия мне нравилась, да и училась я хорошо — настолько, что впоследствии меня перевели с контракта на бюджет”, — рассказывает Мария.
Камера вернулась в её жизнь благодаря парню, с которым она тогда познакомилась.
“У него был фотоаппарат Sony, но с плохим объективом. Поэтому я взяла в аренду специальный портретный объектив с фокусным расстоянием 50 миллиметров — и тогда всё пошло как по маслу: появились клиенты, мне стали платить за съёмки. Помню, в 2013 году одна фотосессия стоила 300–500 гривен, и на тот момент это были довольно приличные деньги”, — говорит Мария.
Совмещать всё было непросто.
“Совмещать всё было непросто: я хорошо училась, была отличницей и старостой группы, а это — дополнительная ответственность. Параллельно подрабатывала кассиршей в супермаркете, потому что хотела немного помогать родителям. А еще были съемки: я фотографировала одногруппниц, постоянно придумывала новые идеи и через соцсети приглашала людей на фотосессии”, — рассказывает Мария.
С тех пор каждый раз, когда она переезжала из города в город, фотография оставалась с ней.
“За эти шестнадцать лет были периоды какого-то выгорания или усталости, но, насколько я помню, ни один из них не длился дольше трёх месяцев. И каждый раз фотография как будто сама возвращалась ко мне, сама помогала мне в трудные периоды”, — говорит Мария.
В 2016 году она вернулась в Северскодонецк и загорелась идеей переехать за границу. Почему-то выбор страны пал именно на Объединенные Арабские Эмираты, там на тот момент было много знакомых.
“Я проходила там собеседования, но контракты, которые мне присылали, оказались для меня недостаточно привлекательными. Поэтому я всё же осталась в Северскодонецке и начала искать работу здесь. Меня приняли в строительную фирму, филиал которой находился в Северскодонецке, а на самом деле относился к Днепру. Днепр всегда был как-то связан со мной”, — рассказывает Мария.
Оккупацию 2014 года она застала не в городе.
“В тот момент я сдавала государственные экзамены в Днепре, а мои родители три месяца провели в оккупации. Это было очень тяжелое время, потому что связи с ними почти не было. Я пыталась передавать сим-карты одного из украинских операторов через блокпосты, чтобы мы могли хотя бы как-то связываться”, — говорит Мария.
По её словам, оккупация 2014 года и полномасштабная война 2022 года — две совершенно разные вещи.
“Мы абсолютно уверены, что это были две разные оккупации. В 2014 году всё было, скажем так, мягче: местные жители не сталкивались с такими пытками или ограничениями. Помню авиаудары — я слышала их по телефону, когда разговаривала с мамой. Спрашивала, что это за звук, а она отвечала: “Самолеты летают”. Но тогда били не по городам, а преимущественно по окрестностям, где проходила линия фронта”, — объясняет Мария.
Одиннадцатое марта
Весной 2021 года Мария купила частный дом в Рубежном. Это был её первый собственный дом, не арендованный. В 2022 году она останется без крыши над головой из-за полномасштабной войны.
“Было непонятно, надолго ли это, и всё же оставалась надежда, что всё закончится так же быстро, как в 2014 году. Мы сразу начали обдумывать различные варианты. Я жила в частном доме в Рубежном, поэтому решила забрать родителей к себе — в Северскодонецке они были ближе к линии фронта. Мы даже не подозревали, что оккупанты обойдут Северскодонецк и Рубежное с другой стороны и начнут замыкать кольцо. Когда они приблизились к нам раньше, чем к Северскодонецку, стало по-настоящему страшно. “Грады” сыпались постоянно, летели разные снаряды, помню, были и “Искандеры””, — рассказывает Мария.
Одиннадцатого марта стало ясно: дальше некуда.
“Это был последний день, когда нас очень сильно обстреляли, и для меня это стало последней каплей. До этого я всё время повторяла: “Я не уеду. Это мой дом, моя земля. Я только что его купила, они за него не платили, ничего здесь не выращивали, ничего сюда не вкладывали. У меня есть документы”. Немного наивной была, конечно. Но ничего — это тоже опыт”, — вспоминает Мария.
После того обстрела отец помогал тушить соседние дома и гаражи и спасал соседку-бабушку.
“Я поняла, что дальше уже некуда. Это было очень горькое и болезненное решение. Но из-за того, что родной брат с семьёй и детьми укрывался в бомбоубежище на территории “Азота”, родители решили не ехать со мной, а ехать к нему”, — рассказывает Мария.
Собираясь, она пыталась успеть забрать самое необходимое.
“Я загрузила машину под завязку всем, что могла взять. В основном это были вещи, ценные для меня не по стоимости, а по значению. Взяла даже новые вещи, которые успела купить на предстоящую весну. Вместе с родителями и собакой я поехала в бомбоубежище на “Азоте”. Маршрут был очень странным: все ехали в одну сторону, а я — навстречу, в направлении фронта. И очень боялась увидеть машину с буквами “Z” или “V””, — говорит Мария.
Встречи, которой она так боялась, не произошло.
“Слава Богу, я ни с кем не встретилась. У “Азота” родителей встретил брат. Мы даже не успели как следует попрощаться — всё происходило очень быстро. Я сразу решила ехать дальше, хотела первой добраться до Днепра и всё подготовить, чтобы потом родители, брат и его семья могли приехать сюда. Нужно было найти жилье, возможно, работу, какой-то заработок”, — рассказывает Мария.
До комендантского часа она не успела.
“На ночь я остановилась в Павлограде. Помню, как в отеле за 650 гривен меня пустили в подсобную комнату, где стоял диванчик, и я смогла хотя бы немного поспать. Утром собака наконец смогла сходить в туалет — она очень боялась обстрелов и всё это время терпела. Мы вышли на прогулку, я увидела зелёную траву, солнце — и настроение уже совсем изменилось. За войной я даже не заметила, как наступила весна”, — говорит Мария.
Самыми тяжёлыми оказались не эти дни, а две недели спустя.
“Это были адские две недели, потому что я каждый день умоляла родных уехать. Они ждали “зелёного коридора” и в конце концов дождались: сформировали колонну из автомобилей и автобусов и уехали вместе с организацией, в которой работал мой брат. Это произошло 28 марта. В тот же день я встретила их на заправке в Днепре буквально на пять минут — они ехали дальше, в Полтавскую область”, — рассказывает Мария.
Родители остались с семьей брата, чтобы помогать с детьми, пока взрослые работают.
Фотография с терапевтическим эффектом
Первое пристанище в Днепре Марии предоставили знакомые со студенческих времён. Параллельно она искала квартиру, и в конце концов помог Instagram: она обратилась к подписчикам с просьбой о помощи, кто-то передал информацию дальше, и через шесть рукопожатий ей нашли жильё. Первые недели всё внимание было сосредоточено на одном.
“Когда я приехала в Днепр, первоочередной задачей было помочь родным уехать и оказаться в безопасности. Первые недели я была сосредоточена только на этом. Когда они наконец уехали, я немного успокоилась и вернулась к работе. И, к моему большому удивлению, именно к фотографии. Было много тематических мероприятий, куда приглашали фотографов, а жители Северного Донецка, переехавшие в Днепр, находили меня и заказывали съемки. Фотография с началом полномасштабного вторжения вообще не остановилась. Я была уверена, что придется снова ходить в офис и работать на кого-то, но этого не произошло. Фотография очень меня поддержала и фактически спасла в то трудное время”, — говорит Мария.
Параллельно она начала заниматься волонтерством.
“У меня уже была аудитория из Северскодонецка, Лисичанска и Рубежного, поэтому я начала собирать средства на нужды людей, которые оставались в бомбоубежищах. Сначала всё везла в Артемовск, сейчас — в Бахмут, где помощь перегружали на рейсовые маршрутки и доставляли дальше. Помню станцию ГСЧС на улице Заводской, куда свозили посылки. Из-за постоянных обстрелов люди не всегда могли выйти из укрытий, поэтому забирали помощь, когда становилось относительно тихо”, — рассказывает Мария.
Самое сложное было с лекарствами.
“Помню, как искала инсулин — его тогда катастрофически не хватало”, — говорит Мария.
Еще одна история, которую она помнит в деталях, — о мужчине, которому оторвало руку.
“Я не знала его до ранения, просто услышала, что мужчину вывезли из Лисичанска. Он ухаживал за лежачей мамой и готовил ей еду во дворе, когда начался обстрел и ему оторвало руку. Его привезли в Днепр буквально ни с чем. Мы с подругой, с которой занимались волонтерством, на волонтерские средства купили ему первую одежду: брюки, рубашку, футболку. А еще помню, как помогала эвакуировать маму Ани, моей подруги из художественной школы”, — рассказывает Мария.
В августе 2022 года произошел случай, который произвёл на неё сильное впечатление.
“Я поехала за город на фотосессию — у клиентки был пикник на закате. На блокпосту меня остановили из-за номеров ВВ. Увидели фотоаппарат и начали расспрашивать, проверять телефон и камеру — им кто-то сообщил, что я якобы фотографировала один из виадуков, хотя это было неправдой. Я сказала: “Спасибо, ребята, за работу. Проверяйте всё, что нужно”, потому что знала, что у меня всё чисто. А потом добавила: “Если что, я за вас. Мне разбомбили дом, поэтому я точно не из той категории””, — рассказывает Мария.
Примерно в те же дни родные прислали ей фото дома — того, в котором она прожила всего 11 месяцев.
“Все окна были выбиты. Одно, кухонное, взрывная волна занесла в дом вместе с куском стены, которая обрушилась внутрь. В крышу попали три снаряда, а потом начались затяжные дожди, которые довершили дело: балки прогнили, и крыша над кухней обрушилась. Уцелел только холодильник, за который я тогда еще выплачивала кредит. Телевизор и стиральная машина не уцелели. Родственники забили окна досками из ДСП, накрыли крышу каким-то тентом, хотя понимали, что это уже ничего не спасёт: система отопления и все коммуникации были разрушены. Единственное, что мне сказали: “Твоя ежевика цветет””, — рассказывает Мария.
Ко всем проблемам, связанным с переселением, добавились ещё и финансовые трудности.
“Для того дома я приобрела много бытовой техники в рассрочку. Когда дом оказался в зоне оккупации, я обратилась в банк с просьбой хотя бы немного смягчить условия выплат, но мне отказали. Поэтому пришлось и дальше платить за технику, которой у меня уже не было. В то же время я могла зарабатывать фотографией достаточно, чтобы оплачивать квартиру, машину, содержать собаку, обеспечивать себя и продолжать развиваться”, — говорит Мария.
Цена этой выдержки оказалась высокой.
“В 2023 году у меня диагностировали депрессивное состояние: лечила панические атаки, тревожное расстройство, бессонницу и затяжную депрессию. Помогла отличная невролог — она до сих пор отзывается, если нужна помощь. А сейчас я ещё попала в отбор от Красного Креста на десять бесплатных сеансов психотерапии для перемещённых лиц, уже состоялось три сеанса. У меня есть такое понятие “oversinking” — слишком много мыслей. Я не люблю молчать, потому что тогда в голове становится слишком много мыслей, и я устаю от самой себя. Как тот Ван Гог”, — рассказывает Мария.
Сравнение с любимым художником для неё не случайно.
“Я очень люблю его биографию, знаю много подробностей. У меня есть книга с его письмами к брату, в которых он был наиболее откровенным. И я понимаю, насколько он был недооценен при жизни. Мне очень жаль, что по-настоящему оценили его творчество только после смерти. В этом я вижу некоторое сходство с собой — конечно, мне тоже хочется большего признания собственного искусства”, — говорит Мария.
Честные портреты
Днепр для неё — судьбоносный город не только потому, что она сюда постоянно возвращается. Здесь она и встретила своего мужа.
“В августе 22-го — уже в третий раз упоминаю этот месяц, он какой-то особенный получился. Я поехала на автосервис, чтобы заменить масло в машине. Там и познакомилась со своим нынешним мужем”, — рассказывает Мария.
В фотографии ей ближе истории любви и то, что она сама называет честными портретами.
“Я очень люблю снимать истории любви, у меня есть навыки для этого. Люблю честные портреты — так я их называю, — когда человек раскрывается передо мной, показывает какую-то свою сторону или историю, которую прожил”, — говорит Мария.
Одна из любовных историй, которые она снимала, оказалась для неё особенно тяжёлой.
“Сегодня я передала девушке её индивидуальную фотоисторию. Её муж погиб в прошлом году от удара реактивного “шахеда” — через четыре дня после свадьбы, которую снимала я. Это очень сильно на меня повлияло. Когда я увидела новость, плакала, кричала, не могла поверить. Он так и не успел увидеть свои свадебные фотографии. Один из снимков, которые я тогда обрабатывала, пришлось готовить уже для похорон — его свадебную фотографию поставили на кресте, на могиле, и для памятника выбрали именно этот свадебный снимок. Мне было тяжело это слышать. Недавно я пригласила её на отдельную индивидуальную съёмку. Хотела, чтобы она ещё раз пережила и рассказала эту историю вместе со мной. Она это сделала — искренне доверила мне свои слёзы и объятия”, — рассказывает Мария.
О подобных проектах она думает и как о системных.
“Сегодня я общалась с ветераном, которая помогает военным, потерявшим конечности, адаптироваться к новой жизни с помощью тренировок по теннису. Мы обсуждали благотворительную фотосессию для этих ветеранов — чтобы через их истории показать реальность войны и то, как она меняет жизнь людей”, — говорит Мария.
О собственной выставке она пока только мечтает.
“Я очень мечтаю о выставке. И здесь странная ситуация: я даже не знаю, о какой именно мечтаю — о фотографиях или о картинах. Но о чем-то из этого — точно”, — рассказывает она.
О собаке Мария тоже не могла не вспомнить. Ее первый пес — йоркширский терьер по кличке Хант — погиб в Днепре в январе 2025 года.
“Он прожил со мной почти десять лет. Мы постоянно ездили между Днепром и Северскодонецком. Хант был не просто собакой, он был моей душой. Погиб внезапно в ДТП, хотя был абсолютно здоров”, — рассказывает Мария.
В Рубежном Хант почти не реагировал на обстрелы, но после эвакуации и постоянных переездов между съемными квартирами стал более тревожным. Во время сильных обстрелов он тяжело дышал, иногда прятался в ванной.
После его гибели Мария долго без собаки не выдержала.
“За десять лет я привыкла к прогулкам, к кормлению, к тому, что рядом всегда есть собака. Поэтому мы завели Хатико. Если Хант был похож на меня, то Хати — на моего мужа. И он другой — боится людей, машин и громких звуков, но на обстрелы реагирует довольно спокойно. Смотрит на меня, я его успокаиваю, и он успокаивается”, — говорит Мария.
В Днепре Мария чувствует себя комфортно, но признается, что ей уже хочется двигаться дальше.
“Я здесь всё знаю, легко ориентируюсь, меня многие знают. Но чувствую, что уже немного “выросла” из Днепра. Переехать пока не можем из-за работы мужа, поэтому я расширяю географию съёмок: езжу в Киев, Львов, Одессу. Есть планы и на Европу — не переезжать, а ездить туда работать, продолжая жить в Украине”, — рассказывает Мария.
А самая большая её мечта связана не с географией или карьерой, а с собственным домом.
“После одиннадцати месяцев в своём доме я очень увлеклась выращиванием овощей, ягод и цветов. Поэтому мечтаю о собственном доме и маленьком клочке земли. Мне не нужны виллы, пентхаусы или замки. Хочу место, где смогу что-то выращивать для себя и своих будущих детей”, — говорит Мария.
