«Песок степи, который всегда был рядом: пылью на подоконниках, на сухих тропинках за городом, тонким слоем под ковриком у порога», – так о своём доме говорит луганчанка Марина Терещенко. Дважды переселенка, она потеряла дом трижды, но не утратила любви к родной Луганщине. Как журналистка, она даёт голос тем, чьи истории теряются за громкими заголовками, – переселенцам, их боли и несгибаемости.
Издание ТРИБУН поговорило с Мариной Терещенко о смысле дома, когда его больше нет, изменениях в украинской журналистике, вызовах войны и памяти о Луганщине, которую она стремится сохранить.
– Вы родились и выросли на востоке Украины – сначала Луганск, потом – Северодонецк. Сегодня вы – дважды переселенка. Изменился ли ваш взгляд на то, что значит «дом»?
– Я умею запоминать землю на ощупь. Песок степи, который всегда был рядом: пылью на подоконниках, на сухих тропинках за городом, тонким слоем под ковриком у порога. Он просто был – как фон всей моей жизни. Тонкий запах Кремнёвских лесов – он до сих пор прорезает меня, когда на улице внезапно пахнет хвоей. Я родилась в Луганске. Часть моего детства прошла в Станице Луганской, другая – на Беловодщине. Благодаря работе много путешествовала по Луганщине – я из тех, кто любит быть «в поле», видеть жизнь изнутри, и очень по этому скучаю.
Да, я дважды переселенка. И могу сказать – дом я теряла трижды. Потому что именно в доме моих деда и бабушки в Станице я впервые почувствовала, что такое настоящее «дома». И этого «дома» у меня больше нет.
Я до сих пор не могу отпустить Луганск. И даже Северодонецк, который за годы жизни стал для меня родным. Там, на Луганщине, я чувствовала себя на своём месте. Теперь я хватаюсь за любую возможность говорить о Луганщине – рассказывать её истории, говорить о людях, которыми стоит восхищаться и гордиться.
Сегодня я чувствую себя словно вырванной с корнем и пересаженной в другую почву. И эта почва – не моя. Я пытаюсь в ней укорениться, но мне тяжело. Потому что я привыкла расти в степном песке и дышать ветром. А теперь – много глины, и она мне чужая. Возможно, это странное сравнение, но именно так я ощущаю своё настоящее.
Сейчас я живу на Киевщине и нашла здесь место, которое напоминает мне овраг на Мирном в Луганске, где прошли хорошие дни детства. Когда становится совсем тяжело, я еду туда с собакой – просто побыть наедине с мыслями и прогуляться. Больше всего люблю встречать там закат. Именно здесь я ощущаю тот мощный ветер, по которому скучаю.
– Что такое восток для вас?
– Восток – это дом. Это земля, на которой жили многие поколения моих предков. Можно долго говорить о типичных ассоциациях – сурках или терриконах... Но для меня восток – это прежде всего про покой. Про ощущение дома, которое не требует слов. Про силу рода, которая поддерживает, даже когда ты далеко.
И да, из банального – про абрикосы. Те, что выросли на песке и поцелованы нашим степным солнцем. Самые вкусные в мире.
– Как бы вы описали дух или характер Востока, или конкретно Луганщины, для тех, кто никогда там не был?
– Мы упрямые. Мы много работаем. Мой психолог как-то сказал, что у многих людей с Востока очень высокая планка – к себе, к окружению. Мы часто не позволяем себе отдохнуть или сказать «я молодец». Потому что привыкли, что надо держать темп, работать, не останавливаться.
Возможно, это потому, что многие из нас начинали всё с нуля. Кто-то – один раз, кто-то – дважды. Без наследства, без поддержки, просто с тем, что есть. Поэтому и приходится – крутиться, брать несколько работ, держать себя в руках.
Я часто вспоминаю 2012 год, когда много ездила по Луганщине. Было ощущение, что чем дальше от больших городов – тем медленнее и спокойнее всё вокруг. Люди были открытее, ближе к земле, больше говорили на украинском. И в этом медленном ритме было что-то очень настоящее.
Мне хочется, чтобы Луганщину не сводили к новостям или заголовкам. Потому что за ними – живые люди. Сильные, но усталые. Трудолюбивые, но порой измождённые. Люди, которые заслуживают большего, чем просто выживать.
– Вы видели, как начиналась война в 2014 году, затем – полномасштабная. Влияет ли этот опыт на ваш подход к журналистике? Есть ли темы, которые вы считаете особенно важными для освещения?
– Конечно, этот опыт очень сильно на меня повлиял. И как на журналистку, и как на человека. После 2014-го во мне многое изменилось. Раньше меня интересовала политическая журналистика – процессы, события, большие решения. А с началом войны фокус сместился. Меня начали интересовать истории – человеческие, простые, глубокие.
Тогда я увидела совсем другое измерение реальности. Когда люди берут с собой ключи от квартиры, которой больше нет. Когда из «потери жилья» в официальном отчёте выпадает целая жизнь – звуки, запахи, маршрут в школу, деревья под окном. И я поняла: журналистика, которая мне действительно нужна, – это про них. Про тех, кто переживает, держится, молчит, но не сдаётся.
Мне важно писать о людях, которые часто остаются вне внимания. О тех, у кого нет громкого голоса, но есть своя правда. Потому что война – это не только про фронт, это ещё и про тишину кухни во временном жилье, про работу втрое больше, чтобы как-то удержать семью. Про попытки построить дом, когда даже слово «дом» болит.
Я верю, что журналистика – это не только про информацию. Это про слушание. И про то, чтобы дать место тем историям, которые обычно остаются в тени. И посещая разные мероприятия, я всегда стараюсь подчёркивать, что я – с Луганщины. Вот на одном из последних мероприятий надела украшение с подвесками-символами Луганска.
– Изменилась ли, на ваш взгляд, журналистика в условиях полномасштабного вторжения? Можете ли выделить её сильные и слабые стороны на данный момент? Какие новые вызовы появились в украинской журналистике?
– Да, журналистика очень изменилась. И, что для меня лично важно, – сильно изменилась региональная журналистика. В частности, на Луганщине. Я это впервые заметила где-то в 2018 году: как резко выросли некоторые коллеги. Стало очевидно, что за эти несколько лет изменились не просто темы или форматы. Они выросли профессионально. Проработанность, аналитичность, эмпатия – всё стало глубже. Тогда я впервые почувствовала, что наш голос начали слышать – не только в области, но и шире.
Этот рост во многом стал возможен благодаря международной поддержке. Грантовые программы, обучение, стипендии – всё это помогло медиа на востоке выстоять, когда всё вокруг шаталось. Это, конечно, плюс. Потому что без этой поддержки многие редакции просто не выжили бы. Но в то же время – это и определённая зависимость. Потому что за поддержкой часто приходят ожидания, рамки, темы, которые нужно освещать. Мы говорим о независимых медиа, но, если честно, полной независимости не существует. Все зависят – от денег, от контекста, от давления или реалий.
Ещё один вызов – мы все устали. И журналисты, и читатели. Мы стараемся быть точными, честными, но в то же время осторожными. Потому что понимаем: одно слово может кого-то ранить. И ещё – как говорить о войне, чтобы тебя не отключали эмоционально? Как рассказывать так, чтобы это не было очередной болью, а давало что-то: понимание, сочувствие, поддержку? Мне кажется, украинская журналистика сейчас – очень живая. И в этом её сила. Не идеальная, но человечная. Та, которая учится говорить по-новому, потому что старые слова уже не работают.
– Вы работаете с темой переселенцев и передаёте голоса людей, потерявших свои дома. Изменилось ли ваше отношение к этим историям, когда вы сами стали частью этого опыта?
– Говорить, что моё отношение изменилось, – не совсем верно. Потому что я сама стала переселенкой ещё в 2014 году. Тогда многие в Украине ещё не до конца понимали, что происходит. Что это – настоящая война. Что уже нельзя просто взять и поехать в Луганск на выходные. Что «я вернусь домой» – уже не обещание, а мечта, которая откладывается на годы.
Я не могу поехать домой почти 11 лет. И до 2022 года большинство этого не понимало. После полномасштабного вторжения что-то изменилось: больше людей начали испытывать похожую боль, появилось больше эмпатии, больше открытости к таким историям.
Поэтому для меня всё произошло наоборот – сначала я прожила это как человек, а уже потом начала об этом писать. И когда сейчас я берусь за тему переселенцев – я не просто документирую, я слушаю и слышу. Потому что эти голоса – они очень похожи на мой. И поэтому мне важно, чтобы они не терялись среди громких заголовков.
– Ваши работы очень человечные, часто вы фокусируетесь на надежде, борьбе. Что, на ваш взгляд, украинское общество ещё не до конца понимает о переселенцах?
– Мне кажется, есть вещи, которые нельзя понять до конца, если сам их не пережил. И это нормально. Я не жду полного понимания – более того, я искренне радуюсь за людей, которые не потеряли свой дом. За тех, кто не знает, что такое жить с чемоданами в голове. Потому что то, через что проходят переселенцы, – это испытания, которые не каждый выдержит, и если их удалось избежать – это большое счастье. Мне не хочется, чтобы переселенцев воспринимали исключительно как «тех, кому нужна помощь». Это обезличивает. В первую очередь мы – люди, с опытом, достоинством, историями. Но да, этот опыт очень сложный. И часто, когда говорят об «историях успеха», за кадром остаются важные вещи: что стояло за этим успехом, сколько было попыток, страхов, разочарований. Поэтому мне важно писать не только о победах, но и о пути к ним – с неудачами, болью, сомнениями. Я вижу свою работу в том, чтобы эти истории звучали. Чтобы переселенцы не были просто фоном в общей истории страны, а были её полноправными голосами.
– Как украинское общество может лучше поддерживать внутренне перемещённых лиц? Какие барьеры, на ваш взгляд, всё ещё мешают переселенцам чувствовать себя частью новых общин?
– Поддержка – это не всегда про большие проекты. Иногда достаточно просто не задавать вопросы, которые ранят. Например: «А когда вы возвращаетесь домой?» Потому что часто – никогда. Или там уже живёт какой-то бурят, и твои ключи никогда не откроют родную дверь. Самые тяжёлые барьеры – не материальные. Это отсутствие ощущения, что ты «вписался». Когда ты уже не дома, но ещё не совсем в новом месте. И это «между» может длиться долго. Помогает не сочувствие, а отношение как к равному. Община – это там, где тебя слышат и приглашают быть частью, а не просто гостем. И очень хочется, чтобы переселенцев видели не как временных, а как тех, кто уже здесь. И хочет быть вместе.
– Есть ли у вас ощущение, что ваша работа помогает не только рассказывать истории, но и влиять на политику или общественные изменения в отношении переселенцев? Были ли моменты, когда вы видели конкретные результаты?
– Иногда моя работа действительно приносит результат – благодарные герои, которые выговорились или решили какие-то свои вопросы с помощью огласки. Иногда это волна хейта… Но я не думаю, что вправе хвастаться, потому что это моя работа, и я просто стараюсь делать её максимально хорошо. Вот и всё.
– Как вы сохраняете профессиональную объективность, рассказывая болезненные истории людей с востока Украины, переживших потери или эвакуацию, но при этом остаётесь эмпатичной к их горю?
– Я не верю в полную «объективность», когда речь идёт о человеческом горе. Потому что, даже выбирая, какую историю рассказать, – ты уже делаешь выбор. Для меня важно оставаться честной – перед собой, перед героями текста, перед читателем. А ещё я позволяю себе быть эмпатичной. У меня была история, где я минут 15 обнималась с героиней материала, а она плакала. Ей это было нужно. Помню, когда написала об этом публично, это нашло отклик среди коллег.
– С какими историями вам было тяжелее всего работать? И почему?
– Эти истории до сих пор не опубликованы и не будут. Они о женщинах, изнасилованных россиянами в начале полномасштабного вторжения на Луганщине. Это был международный проект, куда меня пригласили как интервьюера с опытом работы с травмированными людьми. Я радуюсь тому, что эти женщины нашли в себе силы выехать из оккупации за границу, обратиться там за поддержкой и продолжать жить дальше. Одна из них сейчас собирается замуж – хочу верить, что у них всё сложится. Это даёт мне надежду, что в мире ещё есть место для человечности.
– Ваша работа – это не только про фиксацию фактов, но и про сохранение памяти. Видите ли вы себя частью более широкой миссии – архивирования опыта целой эпохи?
– Каждый украинец сейчас может присоединиться к архивированию современной российско-украинской войны. Мы живём в цифровую эпоху, и, на мой взгляд, это наиболее задокументированная война в истории, потому что почти у каждого есть телефон с камерой, и он может снять видео или сделать фото. Что касается меня – моя миссия – сохранять память о Луганщине и её жителях.
– Вы постоянно рядом с человеческим горем, потерей, травмой. Как вы сами справляетесь с этой эмоциональной нагрузкой? Есть ли что-то, что помогает не выгорать?
– Я не справляюсь. Честно! Собственные боль и потери сильно на меня влияют, а ещё добавляются переживания и истории героев моих материалов, так что я часто выгораю. Я работаю с психологом, консультируюсь с психотерапевтом, потому что у меня проблемы со сном. Выращиваю цветы и забочусь о своих кошке и собаке. А ещё обо мне заботятся муж и друзья – это очень поддерживает.
– Многие журналисты признаются, что война изменила их как личности. Что изменилось в вас за эти годы? Есть ли черты или убеждения, которые стали сильнее – или, наоборот, утратили силу?
– Это примерно треть моей жизни. Конечно, война на меня повлияла. Я росла и развивалась как личность и профессионально за это время. Я уже не помню себя в мирной жизни, так что сказать, что именно во мне изменилось, – не могу. Единственное, что, кажется, за эти годы у меня сильнее развилась эмпатия.
– Во что вы верите больше всего сегодня – как журналистка, как переселенка, как человек? Что даёт вам силы продолжать работать с такими непростыми темами в условиях войны?
Раньше я верила в справедливость. Но после гибели моей подруги, журналистки Анастасии Волковой, и того, как расследуется её дело, – эта вера пошатнулась.
Мне очень тяжело наблюдать, как всё это происходит: медленно, формально, без должного внимания. Я больше не могу сказать, что верю в правосудие. Но я до сих пор верю в людей. И в то, что хороших – больше.
Читайте также: «Восток - это о мужестве, упрямстве, смелости и гордости за свое», - журналист Сергей Горбатенко
