Артем хранит в чемодане единственную спасенную книгу — сборник стихов Жадана с автографом. Людмила научила хмельничан готовить окрошку. Анастасия лишилась жилья дважды и теперь живет в Германии. Михаил говорит, что того Луганска, в который все хотят вернуться, уже не существует и никогда не будет существовать. Елена осталась "на чемоданах" и даже через одиннадцать лет не может почувствовать себя «своей» ни в одной новой общине. Дочь Ксении не дает выбросить школьный рюкзак с Луганщины — для ребенка это последняя связь с домом, где люди не погибали каждый день. Валентина потеряла жесткий диск с фотографиями за много лет — воры забрали главные воспоминания. Марина за одиннадцать лет сменила семь городов и теперь покупает минимум вещей — на случай, если придется бежать снова.
Мы спросили девять переселенцев с Луганщины о том, как за одиннадцать лет изменилось их восприятие потерянного дома, чувствуют ли они себя своими в новых местах и готовы ли возвращаться. Ответы показывают разные стратегии психологического выживания и адаптации — от категорического настроя на возвращение до переосмысления самого понятия "дома".
Как изменилось восприятие Луганщины за эти годы?
Артем Шевченко: "Вторжение россиян в 2014-м заставило тысячи семей луганчан покинуть дома. Уже тогда многие поняли, что Россия — враг, что сосед по другую сторону границы предаст еще раз. Украина начала рождаться в сердцах. Не хочется употреблять выражение «патриотизм» — именно Украина".
Артем описывает политическую трансформацию сознания, когда личный опыт потери становится частью национального нарратива, в то время как Михаил Луньов рассказывает о другом аспекте — географическом открытии собственного региона.
"Восприятие существенно изменилось — я открыл для себя Луганщину, по крайней мере ее северную часть. Положа руку на сердце, до 2014 года я почти не различал Старобельск и Сватово, так же как Меловое и Марковку. О славном городе «Север» много слышал — учился в университете с людьми оттуда, но ни разу там не был", — объясняет Лунёв.
Максим Вихров предлагает аналитический подход к переосмыслению прошлого, предостерегая от психологических ловушек ностальгии: "Важно понимать, что ностальгия всегда искажает восприятие прошлого и порой даже мешает адаптироваться к современности. Те, у кого до войны была комфортная жизнь или просто проживали там годы беззаботной юности, склонны ее идеализировать. Но по сути это ностальгия по своему комфорту и юности, а не по Луганщине. Кому-то в довоенные времена жилось тяжело, возможно не хватало пространства для самореализации, были какие-то конфликты с тамошней средой. Такие люди наоборот порой склонны описывать Луганщину как ад на земле. Но это опять же не о Луганщине, а о собственных обстоятельствах и ощущениях. Отделить время от места сложно, а еще сложнее — отделить время и место от самих себя. Но если это сделать, то многое встает на свои места".
Людмила Бондаренко описывает постепенную трансформацию эмоциональной связи с потерянным городом.
"За эти почти 11 лет я перестала воспринимать Луганск как «дом», для меня этот город превратился в теплое, приятное воспоминание. Какое-то «родное место». Иногда снятся улицы, мой дом... я бы очень хотела побывать там", — говорит Людмила.
Анастасия Попова: "Сейчас я воспринимаю Луганщину как какую-то параллельную далекую вселенную, в которую я не могу вернуться, но и забыть не могу".
Елена Знаткова переживает более сложные эмоции, связанные с личными предательствами и потерями.
"К сожалению, я не могу позволить себе идеализировать прошлое, потому что за ним стояли слишком личные трагедии, потеря дома, чувство предательства со стороны отдельных коллег, представителей власти, знакомых, даже близких. Все это вызывало не ностальгию, а внутреннюю боль, злость и глубокое чувство неприятия того, во что превратился мой дом", — говорит Елена.
Ксения Гребенюк демонстрирует противоположную тенденцию — усиление эмоциональной связи с потерянным регионом: "Восприятие Луганщины изменилось в сторону увеличения любви к родному краю, уважения к людям, которые не предали родную страну. Поняла, что настоящая Украина и была именно у нас в Луганской области: обучение проводилось на настоящем украинском языке, дети воспитывались на ценностях нашей страны. Любовь к родному краю взлетела до бесконечности".
Валентина Троян описывает утрату первоначального энтузиазма относительно освобождения, замещенного реалистичным пониманием сложности будущего восстановления.
Валентина Троян: "Я не могу сказать, что есть равнодушие, но я не жду уже освобождения Луганщины с тем энтузиазмом, который был у меня в 2014 году. Я понимаю, что мы получим, и что нормальная жизнь туда вернется не скоро. Конечно, я буду рада, когда Луганщина станет свободной и можно будет поехать домой".
Марина Клименко сосредоточивается на стойкости людей, а не на территории как таковой: "Луганщина — земля несгибаемых людей. Я искренне горжусь нашими людьми, которые, потеряв все, а иногда и дважды, находят в себе силы подняться и продолжать жить. Продолжают восстанавливать свое дело из пепла, давать работу другим, брать ответственность за чужие жизни и семьи".
Чувствуете ли вы себя частью новой громады?
Один из самых болезненных вопросов для переселенцев — можно ли найти новый дом после утраты старого. Ответы показывают весь спектр возможных сценариев — от полной интеграции до глубокого отчуждения.
Людмила Бондаренко: "Могу сказать, что я абсолютно интегрировалась в новую общину. Мне здесь комфортно и спокойно".
Максим Вихров: "Мой переселенческий путь ограничился Киевом и Киевщиной, и там мне было не сложно адаптироваться. В современном мире далеко не все проживают свою жизнь там, где родились, не говоря уже об «оседлости» глубиной в два-три поколения и больше".
Но даже успешная адаптация имеет разные лица. Кто-то живет в двух мирах одновременно, сочетая сельский быт с городской карьерой.
Валентина Троян: "Я работаю в Киеве, живу в селе. В селе я чувствую себя как дома, но не могу сказать, что я являюсь активной частью общины, потому что вся моя жизнь все-таки в Киеве. Я могу сказать, что чувствую себя частью медиапространства Киева, он мне нравится, мне кажется, что меня там воспринимают как свою".
Люди с опытом жизни в разных городах понимают тонкую разницу между способностью общаться и настоящим чувством принадлежности. Это знание приходит с годами переездов.
"Я постоянно жил в нескольких городах (Луганск, Киев, Харьков, Старобельск, Северодонецк). В целом, у меня никогда не было проблем с социализацией ни в одном из них. Но что касается ощущения себя «своим» — это удавалось не всегда. С таким чаще возникают трудности в небольших городах, где местные сообщества устоявшиеся и довольно закрытые для новых людей", — рассказывает Михаил Лунёв.
Некоторые переселенцы вообще отказываются от идеи "укоренения", создавая мобильную идентичность, которая не зависит от географии.
Марина Клименко: "За 11 лет я сменила семь городов, поэтому сложно сказать, что я где-то своя. Я чувствую себя украинкой с Луганщины, но не жительницей какой-то определенной общины. Сейчас я нахожусь в Днепре, это хороший город с добрыми и приветливыми людьми, но я понимаю, что оставаться я здесь не хочу — этот город слишком большой для меня".
Парадоксально, но профессиональная стабильность может стать врагом личной интеграции. Когда работа поглощает все время, на построение социальных связей его просто не остается.
Артем Шевченко: "Мне повезло сохранить место работы, на котором работал в течение пяти лет до полномасштабного вторжения. Однако работа забирает практически все время, включая выходные. Поэтому времени на адаптацию фактически не было. Ты знакомишься с архитектурой и историей большого города, но на новых друзей просто не хватает времени".
В мире глобализации профессиональные сообщества иногда становятся единственным местом, где можно почувствовать принадлежность, даже оказавшись в другой стране.
"Нет, я не чувствую себя частью общества, в котором я сейчас (Германия). Я лишь чувствую себя частью профессионального сообщества психологов, и это меня поддерживает, это чуть ли не единственная опора с 2022 года и поныне" — говорит Анастасия Попова.
Язык, обычаи, менталитет — эти невидимые барьеры могут оказаться непреодолимее любых физических препятствий.
Ксения Гребенюк: "В новой общине совсем не чувствую себя «своей». Мы здесь чужие и никогда не будем частицей общины. Это не из-за моего враждебного отношения к местным — мы открытые, искренние. Но мы существуем отдельно от местных. Здесь местный язык, который мы не понимаем, свои обычаи, отличные от наших. А когда тебя лишили своего родного и это болит, то чужое совсем не интересно".
Самый трагичный сценарий — когда приходится терять дом во второй раз. Елена успела почувствовать себя частью нового сообщества, но полномасштабная война снова сделала ее бездомной.
Елена Знаткова: "В 2022–2025 годах я не чувствую себя по-настоящему «своей» ни в одной из новых общин, где довелось побывать. За эти годы изменилось слишком многое — страны, города, пространства, языки, круги общения. Внутренне я как будто остаюсь на чемоданах. За день до полномасштабного вторжения я давала интервью на харьковском телевидении. Там мне задали аналогичный вопрос. И тогда мой ответ был вполне искренним — да, я чувствую себя частью общины Слобожанщины. Потому что я имела возможность быть полезной, реализовывать знания, опыт и умения не только для себя, а прежде всего для людей вокруг. Мне доверяли, я работала, творила, была активной. Я действительно чувствовала себя «своей». Но после 24 февраля 2022 года начался новый круг потерь и изменений. И сейчас, даже в относительно спокойном месте, я чувствую себя временной не из-за окружения, а из-за внутренней разорванности".
Какие вещи сохранили?
Артем Шевченко: "Во время эвакуации не нашлось места книгам. Даже любимым. Однако одну взял — «Динамо Харьков», сборник стихов Сергея Жадана с его подписью. Теперь она все время со мной. Ну и какие-то вещи, как у многих — ключи от квартиры, старый мобильный, любимая футболка".
Артем спас символы — мелочи как якоря памяти. Марина в тот момент думала о своих животных.
"Из вещей ничего не сохранилось: когда мы бежали, то брали самое важное — котов и ноутбуки. Уже в эвакуации я начала покупать много книжек о Луганщине и войне на востоке, потому что чувствую, что я не много знаю об истории своего края", — рассказывает Марина Клименко.
У кого-то было время на выбор, у кого-то — только то, что успели надеть.
Валентина Троян потеряла даже то немногое, что вывезла: "Я немного забрала вещей, когда ехала из Луганска в 2014 году, но у меня обокрали квартиру, и самое ценное, что было и что у меня украли, — жесткий диск с фотографиями за много лет. Из вещей храню сарафан, который муж купил мне, когда я была беременна. Малышу уже 21 год и этот сарафан - как фон к моей жизни. Есть ирония в том, что в отличие от многих у меня нет с собой ключей от дома, хотя было время, когда вела подкаст "Ключ, который всегда со мной", рассказывала истории людей, которые все же взяли ключи".
Анастасия Попова имеет только то, в чем выехала с Луганщины, а Елена Знаткова не имеет вообще ничего из дома.
Елена сосредоточилась на сохранении нематериального — знаний и принципов. Вот что она говорит: "Я сохранила глубокую благодарность за образование, полученное в Луганском национальном педагогическом университете имени Тараса Шевченко. Из опыта работы в органах государственной власти на Луганщине я вынесла важные жизненные привычки — отстаивать свои границы, принципы, не мириться с несправедливостью, коррупцией и непрофессионализмом".
Максим Вихров также ценит нематериальное: "Вещей сохранилось довольно мало — удалось сберечь несколько семейных реликвий, этого вполне достаточно. Что касается привычек, то исконно «восточных» привычек вообще существует не так много. Думаю, что даже слово «тормозок» держится в лексиконе так крепко просто потому, что оно очень удобное".
У Михаила в голове сохранился целый атлас потерянного города.
"«Тремпель», «кварталА», «уважаемый», «не гони беса»... Бильярдная на «утюге», вечера на «огурце» и «ворошилове», чебуречная на Маркса, а затем «Па де Прованс», «Пролесок» шашлычка на айдаре всегда в моем сердце", — вспоминает Михаил Лунёв.
А вот Людмила Бондаренко нашла способ поделиться своими воспоминаниями через кухню.
"Относительно привычек - это будет про блюда. В моем сердце навсегда окрошка. Я живу сейчас на Хмельнитчине и здесь это блюдо не слишком популярно. Но! Я уже «подсадила» на него некоторых своих знакомых и друзей" — делится женщина.
Ксения Гребенюк также сохраняет семейные традиции, но для ее дочери важнее конкретные предметы.
Она рассказывает: "С Востока мы сохранили выпечку сладкой паски с изюмом, кутью на Рождество из риса, компота, мака, изюма, меда, орехов. Варить борщ из молодой крапивы каждую весну. Для ребенка очень ценен школьный рюкзак, с которым она ходила в школу на Луганщине. Хоть уже и переросла, но не дает ни выбросить, ни отдать кому-то — сразу начинается истерика, потому что задевается что-то очень глубокое в душе. Для ребенка любая вещь, которую она вывезла из оккупации, очень ценна. Берет в руки и постоянно говорит «а это я спрятала в карман и держала» или «а помнишь, где это мы с тобой покупали? А здесь такого нет. Я не выброшу»".
Марина Клименко научилась жить с минимумом вещей — как страховка от будущих потерь: "Относительно привычек — за эти 11 лет одна из самых важных — это покупать минимум вещей и одежды, потому что возможно придется бежать снова. Я никогда не могла подумать, что могу обойтись таким малым количеством одежды".
Видите ли вы себя в процессе восстановления региона?
"Конечно вижу. Поэтому, несмотря на несколько предложений, и оставался все эти годы в государственном органе, который должен одним из первых вернуться на луганскую землю и принять участие в организации восстановительных работ", — сразу отвечает Артем Шевченко. Он сознательно сохраняет профессиональную причастность к будущему возвращению, понимая стратегическую важность своей должности для восстановления региона.
Тем временем Валентина Троян имеет четкий фокус на медиасфере, но уже сейчас осознает условия, при которых готова работать. Для нее важно не просто участие, а возможность эффективно влиять на процесс.
"Я вижу себя в восстановлении медиа Луганской области. Сейчас я готова приобщиться к этой работе. Мне нужны жилье, безопасность, свобода действий и финансирование. Я прекрасно понимаю, что нужно делать, чтобы вернуть местных жителей в информационное пространство Украины, и мне будет сложно работать под руководством людей, которые этого не понимают. Если я смогу сформировать свою команду, на это я согласна", — говорит она.
Ксения Гребенюк демонстрирует наибольшую эмоциональную готовность к возвращению, сочетая личную привязанность к родному краю с четким пониманием практических шагов восстановления.
"В процессе восстановления региона я себя вижу. Вернусь обязательно! Луганск снился лет пять каждую ночь, потом реже, но мысли и ожидания возвращения никуда не делись. Надежда уменьшается, а боль увеличивается, однако любовь к родному краю остается. Но должен работать закон, чтобы чувствовать себя безопасно на улице и дома. Предатели могут действовать, но они должны бояться, и это возможно лишь в том случае, когда будут активно работать все службы", — говорит она.
Марина Клименко подходит к вопросу с социальной перспективы, осознавая остроту проблем реинтеграции населения, особенно молодежи.
"Да, я хочу принимать участие в рабочих группах по восстановлению, хочу быть привлеченной к планированию инфраструктуры, к работе с населением, которое по тем или иным причинам не смогло выехать на подконтрольную часть. В идеале я бы хотела иметь возможность работать с молодежью, которая находится в оккупации еще с 2014 года — это целое поколение, и я считаю, что мы не имеем морального права его терять", — рассказывает Марина.
Елена Знаткова оказалась единственной, кто попробовал официально приобщиться к процессу подготовки, но столкнулась с системными проблемами украинской бюрократии.
"Я видела себя в этом процессе. Более того — сознательно подала заявку и нахожусь в резерве государственной службы для работы после деоккупации. Однако натыкалась на закрытость сайтов, отсутствие контактов кадровых служб, непрозрачные алгоритмы приема на работу. И даже когда мне таки удалось выйти на одну из структур, условия оказались унизительными — зарплата в 11 тысяч гривен для дважды перемещенного человека, без жилья, с единственным чемоданом", — разочарованно констатирует она.
Максим Вихров занимает наиболее скептическую позицию среди комментирующих, ставя под сомнение саму возможность конкретного планирования в условиях неопределенности.
"Говорить о восстановлении Луганщины, которая сейчас почти полностью оккупирована, — это хорошее упражнение для развития фантазии. У меня недостаточно сильное воображение для этого. Я верю, что все оккупированные территории рано или поздно будут освобождены каким-то образом, но какими именно они будут на тот момент — это вопрос, на который никто не имеет ответа", — подытоживает он.
Что должно сделать государство, чтобы вы захотели вернуться?
Когда речь идет об условиях возвращения, мысли луганчан разделяются между прагматическими потребностями и глубокими философскими сомнениями относительно самой возможности восстановить прошлое.
"Люди хотят вернуться — лишь бы было где жить и работать. И не было россиян в соседнем доме. Куда сложнее вернуться в общины Северодонецкого района. Потому что у десятков тысяч луганчан там остались лишь фундаменты от домов. Кроме уже названных факторов, здесь необходимо быстрое строительство жилья, инфраструктуры, промышленных объектов для открытия рабочих мест с достойной заработной платой", — формулирует базовые потребности Артем Шевченко. Его подход — системный и реалистичный: жилье, работа, безопасность как основа для восстановления нормальной жизни.
Наиболее радикально переосмысливает само понятие возвращения Максим Вихров: "Я бы воспринимал это не как возвращение, а как повторное переселение. Того Луганска, который был до войны, уже не существует и не будет существовать никогда. За эти 11 лет у большинства из нас уже сложилась какая-то другая жизнь на новом месте. Не думаю, что большинство ВПЛ первой волны захотят снова разрушить то, что удалось выстроить после 2014 года". Максим ставит под сомнение саму иллюзию возвращения в прошлое.
Михаил Лунёв развивает эту мысль, указывая на психологическую ловушку ностальгии: "Для меня это не зависит от действий государства. Думаю, что и для большинства тех, кто мечтает вернуться, созданные условия не являются определяющим фактором. Здесь есть ловушка: многие стремятся вернуться не столько домой, сколько в прошлую жизнь. Даже если завтра произойдет деоккупация — никто уже не вернется к тому Луганску, Северодонецку, Старобельску... Тех городов, в которые они хотят вернуться, больше не существует — и уже никогда не будет существовать".
Людмила Бондаренко наиболее честно артикулирует внутренний конфликт между желанием и возможностями: "Если честно, возвращение в Луганск — это, наверное, из разряда нереального. За эти 11 лет у меня уже совсем другая жизнь. Столько вложено сил и ресурсов, что начинать что-то снова мне не под силу. Я хочу возвращаться в Луганск, но скорее в качестве гостя. Посетить родные места, улицы, посмотреть, что изменилось". Ее слова отражают дилемму многих переселенцев: эмоциональная привязанность к родным местам versus реальные жизненные обстоятельства.
Лаконично, но красноречиво формулирует свои требования Анастасия Попова: "Чтобы я захотела вернуться, государство должно обеспечить меня жильем, которое я дважды потеряла". За этими словами — личная трагедия человека, который потерял дом не один раз.
Конструктивный подход демонстрирует Елена Знаткова, предлагая системный подход к привлечению переселенцев в процессы восстановления: "Я не живу предположениями. Я научилась жить в условиях изменений и реалистично оценивать ситуацию. Однако когда эти изменения таки произойдут, когда Луганщину освободят, я готова сесть и написать программу ее восстановления. Детальную. Реальную. Практичную. Но для этого нужно главное — чтобы эту программу кто-то захотел услышать и воплотить». Елена не просто мечтает — она готова работать над реальными решениями.
Самый детальный план восстановления предлагает Ксения Гребенюк, которая видит в возвращении также вопрос справедливости и социальной политики: "Первое — безопасность и разминирование. Второе — рабочие места для тех, кто не предал, чтобы чувствовать ценность своих идей и видений. Предателей не брать на работу, и им придется куда-то ехать, потому что всех не посадим. Третье — школы, садики, университеты. Четвертое — по возможности жилье. Пятое — транспорт. Шестое — свет, вода, газ, магазины. А дальше будет жизнь, не такая, как раньше, но будет! Будем помнить наших героев и плакать, понимая масштабы ужаса. Праздники будут начинаться с минуты молчания".
Ксения не ограничивается техническими аспектами восстановления — она думает о моральных основах нового общества, которое должно возникнуть на руинах оккупированных территорий.
Одиннадцать лет изменили не только судьбы переселенцев с Луганщины, но и само понимание того, что означает «дом». Артем сознательно сохраняет государственную должность, чтобы вернуться первым и восстанавливать регион. Валентина готова возглавить медиа Луганщины, но только со своей командой. Анастасия во второй раз потеряла жилье и теперь чувствует принадлежность разве что к профессиональному сообществу психологов в Германии.
Их истории показывают, что не существует универсального сценария адаптации. Максим предостерегает от иллюзий: большинство мечтает вернуться не домой, а в прошлую жизнь. Михаил открыл для себя Луганщину через потерю — теперь он знает географию региона лучше, чем до войны. Елена пыталась официально приобщиться к подготовке восстановления, но столкнулась с бюрократическими барьерами и унизительными условиями.
Общим остается понимание: тот мир, из которого они пришли, исчез навсегда. Ксения готова возвращаться с четким планом справедливого переформатирования общества. Людмила хочет приезжать как гость. Марина готова работать с молодежью, которая выросла в оккупации.
Каждая из этих стратегий — от категорической готовности к возвращению до осознанного отказа от иллюзий — показывает разные способы сохранения связи с потерянным домом и одновременно построения новой жизни.
Проект «New meanings for Eastern Ukraine» реализуется при финансовой поддержке Министерства иностранных дел Чешской Республики. Взгляды и информация, изложенные в этом материале, принадлежат авторам и не отражают официальную позицию МИД Чешской Республики.
Читайте также: Як зберегти культурну спадщину регіону під час війни: інтерв’ю зі співавторкою книги “Вишиті сорочки Луганщини”
